Такие понятия как «права» и «свободы» принято считать частью либерального лексикона. Однако бандеровский переворот на Украине проходил под лозунгами «свободы». Кроме того, в названиях целой плеяды современных ультраправых партий присутствует слово «свобода». В чем дело?
Фото: © РИА Новости . Стрингер
Антипод либерализма?
Обычно такие понятия как «права» и «свободы» считываются как часть либерального лексикона, что-то родом из Великой Французской революции. Однако факт в том, что целая плеяда современных ультраправых партий и движений, выступающих против «либеральных элит» даже в своих названиях используют слово «свобода».
Первое, что придет в голову нашему читателю, украинская бандеровская партия «Свобода»* Олега Тягнибока, но она такая не одна. Есть австрийская Партия свободы, нидерландская Партия свободы, польская Конфедерация свободы и независимости, чешская «За свободу и прямую демократию», созданная недавно Марион Марешаль Ле Пен во Франции «Свобода и идентичность». Все это отнюдь не либеральные политические силы. Такими же националистами являются «Шведские демократы», испанская партия Vox («Голос») или норвежская Партия прогресса, хотя их названия вроде бы говорят о противоположном.
Можно ли считать, что ультраправые политики подразумевают под «свободой» то же самое, что подразумевается, скажем, в Конвенции ООН о правах человека?
Большинство из нас находится под влиянием либеральных теорий фашизма. Вслед за Ханной Арендт и другими подобными исследователями мы убеждены, что фашизм — это полный антипод либеральной демократии: вождизм против выборного представительства, бюрократический госконтроль против свободного рынка, этатизм против примата личности, полицейский произвол против правового государства и т.д.
Для того, чтобы подчеркнуть несовместимость либерального и фашистского государственного устройства, придумали термин «тоталитаризм», который противостоит термину «плюрализм». На самом деле термин «тоталитаризм» вводили также и в рамках Холодной войны против СССР, чтобы уравнять фашизм с коммунизмом, но это другая история. Ну и, конечно, все еще бытующий миф о том, что «фашизм был только в Италии» — тоже из работ либеральных теоретиков.
«Необходимо отказаться от привычного отождествления фашизма с монолитным бюрократическим государством и его оппозицией либерализму во всех его формах», — пишет современный исследователь фашизма Альберто Тоскано в своей работе «Поздний фашизм».
Впрочем, в «раннем» фашизме тоже не было безоговорочно враждебного отношения к либерализму. К коммунизму — всегда, к либерализму — с нюансами. В первые годы правления Муссолини будущий член неолиберального общества Мон-Пелерин и президент Италии Луиджи Эйнауди приветствовал сокращение социальных расходов в фашистском государстве как «плодотворное возвращение итальянской налоговой системы к классическим либеральным традициям». Точно так же «возвращаться к классике» позже будет Аугусто Пиночет в Чили с либеральными экономическими реформами «чикагских мальчиков», а сегодня это делает, например, Хавьер Милей в Аргентине. Да и Зеленский на бандеровской Украине тоже делает, поскольку от него этого требует МВФ и другие международные «либеральные» организации.
Главный теоретик итальянского фашизма Джованни Джентиле в 1923 году писал Бенито Муссолини:
«Я пришел к убеждению, что либерализм, как я его понимаю, и как его понимают мужчины из славных правых, которые возглавляли Италию Рисорджименто, либерализм свободы в законе и, следовательно, в сильном государстве и в государстве, воспринимаемом как этическая реальность, сегодня представлен в Италии не либералами, которые более или менее открыто выступают против вас, а именно вами».
Господство над душами без господства над материей
Сам дуче в своих речах только подтверждал мнение Джентиле.
«Если свобода должна быть атрибутом живых людей, а не абстрактных манекенов, изобретенных индивидуалистическим либерализмом, то фашизм выступает за свободу, и за единственную свободу, которой стоит обладать, — свободу государства и личности внутри государства», — говорил Муссолини.
На третьем национальном фашистском конгрессе 8 ноября 1921 года он повторил, что, когда дело касалось экономических вопросов, фашисты были «откровенно антисоциалистическими», то есть «либеральными».
«Мы хотим лишить государство всех его экономических атрибутов, — провозгласил дуче за месяц до марша на Рим. — Хватит с нас государства железнодорожников, почтальонов, страховщиков. Хватит с нас государства, действующего за счет всех итальянских налогоплательщиков и отягощающего истощенные финансы Италии».
В его понимании фашистское государство «сохраняет полное господство над душами, в то время как оно отрекается от полного господства над материей», то есть передает экономику рынку, сохраняя за собой только репрессивно-идеологический аппарат, который должен был «владеть душами» и следить, чтобы собственность оставалась у частных собственников. Насколько такая концепция отличается от либеральной концепции «государства — ночного сторожа», сформулированной Миллем в трактате «О свободе», решайте сами.
В качестве подспорья для решения следует только сказать, что при Милле рынок состоял из огромного количества агентов, а потому был рынком в полном смысле, а при Муссолини он уже был монополизирован небольшим количеством крупных олигархических структур. Отсюда можно сделать вывод, чью свободу и от чьих посягательств должно «сторожить» фашистское государство.
Во имя спасения «нации и государства, основанных на частном накоплении», в 2021 году Муссолини на национал-фашистском конгрессе провозгласил: «Мы поглотим (абсорбируем, впитаем) либералов и либерализм».
Удивительно ли, что классический либеральный теоретик Людвиг фон Мизес приветствовал фашизм как спасение либерализма?
«Пусть государство даст нам полицию, чтобы спасать джентльменов от негодяев, армию, готовую к любым неожиданностям, внешнюю политику, отвечающую национальным потребностям, — писал он. — Все остальное, и я даже не исключаю среднее образование, относится к частной деятельности человека. Если вы хотите спасти государство, вы должны отменить коллективистское государство».
Репрессивно-идеологический аппарат государству, остальное — бизнесу. Поэтому фашисты что в Италии, что в Германии приходили к власти не путем вооруженного восстания («пивной путч» как раз провалился), а через приглашение действующих властей (короля Виктора Иммануила III или президента Гинденбурга) сформировать правительство для спасения либеральной экономической модели.
Итак, традиционные элиты призывают фашистов «владеть душами» для того, чтобы традиционные элиты могли продолжать владеть собственностью. Душами же владеют через идеологию, в которой принцип «свободы» оказывается не последним. Но какая конкретика лежит за номинацией?
Ответ дает французский историк Иоганн Шапуто в книге «Свобода подчиняться». На большом количестве эмпирических данных он доказывает, что для фашистских интеллектуалов III Рейха государство виделось не как цель, а наоборот, как препятствие для «немецкой свободы». «Немецкая свобода» — это романтический концепт в рамках «восстания против Просвещения», против «духа иудейского торгашества», который представляет собой некое «освобождение от оков цивилизации и культуры», возврат к «естественному» состоянию национально-расового духа.
Если эту туманную романтико-националистическую белиберду перевести на более-менее понятный нормальному человеку язык, то речь о том, что являющееся атрибутом государства писаное право должно быть заменено «естественным» расовым правом. То есть расово правильным «арийцам» (древним римлянам, древним украм, и т.д.) дозволено все не потому, что так постановило государство, а потому что так заведено природой. Соответственно, государственные ограничения только мешают реализоваться «естественному» расовому праву — доминировать над «недочеловеками», которые, в отличие от «сверхлюдей», от природы несвободны.
Левиафан и Бегемот
В пропаганде нацистской Германии был тезис о том, что «Мы, немцы, свободны, а на Востоке, в Азии, в СССР не-люди евреи (они же — коммунисты) кнутом правят славянскими недолюдьми». Отсюда же идеология противопоставления «нас — свободных» и «их — рабов» (концепция «волелюбної нації» и «никогда мы не будем братьями»), которую мы хорошо видели на Майдане в Киеве.
В практическом плане фашистскому чиновнику или военному предоставляется максимальная «свобода», гибкость, инициативность в выполнении задач нации/расы/культуры (в дискурсе фашизма это тождественные понятия). Сама возможность такой свободы — свободы сильной, волевой, маскулинной индивидуальности, которая подчиняется только «судьбе», — делает беспочвенной концепцию «тоталитаризма», согласно которой государство уничтожает пространство для индивидуального действия. Фашистское государство свободно вне своих границ. Свободны фашисты внутри границ фашистского государства, чего не скажешь обо всех остальных.
Таким образом, фашистское государство является не гоббсовским «Левиафаном», рационально-технократически контролирующим всю общественную жизнь, а скорее ноймановским «Бегемотом» — иррациональным, хаотичным, беззаконно-анархическим господством, которое поддерживает экономику (как мы увидели, вполне либеральную) для обогащения фашистских лидеров и крупных собственников. Не это ли мы сегодня видим на Украине?
Некоторые говорят — ну какой на Украине фашизм, вы позорите фашистов. Однако у Муссолини, особенно в Республике Сало было так же. Феллини и Пазолини не показывают фашизм как машину убийства, они показывает его как карнавал. Смертельный и отвратительный, но все же карнавал.
В карнавале есть назначенный «шутовской папа», который вовсе не «авторитарный вождь», такой себе шварцевский дракон, держащий в страхе население, которое с облегчением выдохнет, когда дракон издохнет. Во всем виноват Гитлер, он держал нас в страхе, он нас заставлял, а мы не хотели, но у нас не было выбора — массово говорили немцы после окончания войны.
Это, конечно, неправда. Гитлер выражал «идею нации» и только поэтому за ним пошли массы. Они хотели пойти, готовы были пойти и ждали только «проводника». Да, термин из украинского нацизма, пожалуй, самый подходящий. Фашистский вождь — это проводник, ведущий «нацию» к вершинам господства. Фашистское государство — не довлеющая над народом чужеродная система фашистов, а сам народ («фольк», не обремененный сдерживающими силами цивилизации), который творит произвол с теми, кто «не народ».
А кто «не народ»? Да тот, кто не способен соответствовать принципу рыночной свободы, например, «совки» — «духа нет у вас быть свободными», как говорила поэтесса Майдана. Таковыми можно назначить хоть по национальности, хоть по цвету кожи, хоть по языку («язык — душа нации»), хоть по политическим предпочтениям. Все это будет расизмом.
Частная собственность и раса (в широком смысле) формируют фашистскую концепцию свободы. Расово правильный частный собственник — вот, кто воистину свободен в представлении фашистских идеологов. Именно он — «фольк», носитель свободы. А все остальные — не приспособленные к рынку — «рабы» и «совки», что и подтверждает их расово-культурную неполноценность.
При этом фюрер-проводник не вполне свободен. Он не абсолютный монарх, он скорее древнеримский принцепс, которому подчиняются легионы и преторианцы и поэтому он может диктовать некие условия сенату и традиционным элитам. Но таким образом он оказывается зависим от легионов и преторианцев. Пока он успешен — ему подчиняются, когда успех уходит — нет гарантии, что его не заменят на нового вождя. Он вынужден играть роль компромиссного центра между народными массами, фашистской партией, армией и интересами крупного капитала. Вынужден объяснять массам, почему партия и капитал — едины и действуют в интересах масс.
Но ведь и либеральное правительство функционирует с той же целью. Просто методы немного другие и прямое подавление используется только в ограниченных локациях и согласно писаному закону. Так в либеральном государстве всегда есть специально отведенное место, некое гетто, где либерализм не действует. Это место — тюрьма, квинтэссенция дисциплинарной власти и насильственного доминирования одних над другими.
Понятно, что ее наличие в правовом либеральном государстве оправдывается тем, что некоторые совершают преступления. Фашистское же государство превращает в такую тюрьму всю свою территорию, передавая привилегию совершать насилие не только профессиональной полиции, но и уличным фашистам. Кого и как назначат «преступниками» они, мы уже разобрались.
И это тоже форма свободы — совершать насилие без соответствующего государственного закона. Ведь не было в Германии такого закона, что человек, напяливший на себя свастику, может безнаказанно убить на улице того, кого он назначит евреем. Но на деле он мог. Нет на современной Украине такого закона, чтобы член праворадикальной организации мог безнаказанно убить на улице «ватника». Однако же может. Дело Олеся Бузины тому ярчайший пример, но есть и другие примеры.
В основном либеральное государство подавляет экономическими методами. Тем не менее, не может быть никакого либерализма, кроме авторитарного, поскольку в его основе суверенитет частной собственности, гарантированный сильной властью, — сильное государство для обеспечения рынка. Авторитаризм либерального государства — в его институтах, которые создают и укрепляют дисциплинарную власть рынков. Фашисты выполняют ту же задачу, но в условиях кризиса, когда традиционные элиты — представители крупного капитала — не могут удержать разбалансированную систему, когда для ее удержания нужна открытая террористическая диктатура. В этом смысле диктатура есть свобода — свобода капитала.
* организация запрещена на территории РФ
Павел Волков, Украина.ру