Почему в Иране у США не срабатывает привычная схема, по которой достаточно разрушить инфраструктуру, нанести удары по центрам принятия решений, усилить внутренний страх и внешнюю изоляцию – и система начнет рушиться сама?
Изображение: ВЗГЛЯД
Ответ на этот вопрос уже не умещается в формат чисто военной аналитики. Здесь приходится обращаться к политической философии – именно она многое объясняет. Консервативные мыслители и либеральные идеологи – казалось бы, непримиримые противники – сходятся в общем: на пути к пресловутому «концу истории» стоит многовековая культурная традиция, которая куда глубже укоренена в сознании народов, чем идеологические шаблоны или гипноз харизмы какого-либо вождя.
С этой точки зрения интересна эволюция мысли самого известного автора, провозгласившего «конец истории» и торжество либеральной демократии – Фрэнсиса Фукуямы. Да, он до конца не отказался от мысли о том, что западная демократия – лучшее общественное устройство, но существенно пересмотрел свой ранний триумфализм.
Карикатурный образ «пророка конца истории» плохо подходит к более поздним текстам этого действительно выдающегося политического теоретика. В статье о столкновении культур и американской гегемонии он прямо писал, что его ранние идеи требуют корректировки, а курс на насильственную демократизацию Ближнего Востока, вероятнее всего, закончится провалом. Для него стало принципиально важным различие между желанием жить в современном обществе и готовностью жить именно по правилам либеральной демократии. Более того, он подчеркивал: демократия не возвращается сама собой, стоит лишь свергнуть тирана; она требует сложных, взаимозависимых институтов и уже существующего государства, а не только правильной риторики.
Но еще важнее другое. В тексте «Главенство культуры» Фукуяма формулирует мысль, которая сегодня звучит почти как ключ к иранскому вопросу: происходящее на уровне идеологии зависит от происходящего на уровне гражданского общества и культуры, а настоящая борьба за судьбу либеральной демократии идет именно там. Не вокруг формальных институтов, а вокруг привычек, норм морали, общественных связей и того, что люди считают допустимым и правильным. Еще в конце 1990‑х годов он писал, что «культурные войны» разворачиваются не только в новых демократиях, но и в самих США. И тут нельзя не отдать должное его прогностическому таланту – сегодня американское общество расколото как никогда за последние полвека, а то и больше.
Преимущественно шиитский Ирак не стал сражаться за власть одного диктатора, чуждого ему и по вере, и по образу жизни. Гораздо более многонациональный Иран показывает куда более высокий уровень сплоченности, потому что защищает не кучку аятолл, а свою культурную идентичность, свою гордость и право быть собой.
Иран – это не просто государство, а одна из древнейших непрерывных цивилизаций мира. Основание иранской культурной традиции уходит еще в зороастризм – одну из первых, если не самую первую, монотеистическую религиозную систему в истории (если не считать краткую реформу фараона Эхнатона в Египте).
Уже тогда сформировалась ключевая для персидской культуры идея борьбы добра и зла, морального выбора человека и ответственности за судьбу мира.
В эллинистический период Иран впитал часть греческой культуры, но одновременно стал главным восточным противником Рима, формируя собственную имперскую традицию и политическую культуру противостояния Западу.
Позднее он также будет противостоять могучей Османской империи.
Даже в исламе Иран идет своим путем – раскол вокруг фигуры имама Али приводит к формированию шиитской традиции с ее культом мученичества, жертвенности и вере в справедливость даже в безнадежной борьбе.
К этому добавляется мощная собственная литературная традиция и особая культурная идентичность народа, говорящего на индоевропейском языке в окружении тюркских и арабских народов. Иран – крупнейшая держава исламского мира с индоевропейским языком и доисламской имперской историей. Это не искусственное государство, нарисованное на карте английскими дипломатами после Первой мировой войны, как тот же Ирак. Это цивилизация, которая существует несколько тысяч лет и много раз переживала нашествия, войны и смену религий, но каждый раз сохраняла свою культурную основу. Такие государства не разваливаются от внешнего давления.
Выдающийся русский философ Александр Панарин также видел в культуре (и в первую очередь религиозной традиции) тот фактор, который стал костью в горле глобалистов. Но он шел к этой мысли с другой стороны, нежели Фукуяма, и говорил о проблеме гораздо жестче. В его понимании современный Запад не просто пытается нести свои ценности и институты на боеголовках крылатых ракет – Запад предал даже собственную идентичность, собственную великую культуру Просвещения и модерна. Консьюмеризм, презрительное отношение к любой сакральности и даже фарисейское покаяние «белого человека» перед ранее порабощенными народами – все это признаки постмодерна, где вместо правды – постправда, а вместо «верую» – «я тебя услышал».
Причем это «грехопадение» в постмодерн произошло, по Панарину, по вине прогрессистов – и марксистских, и либеральных. Они хотели сделать нового человека, будь то разумный эгоист Чернышевского, работающий на общее благо в надежде, что оно вернется ему сторицей, или рациональный индивидуалист из книг Айн Рэнд, действующий по обратному принципу: обогащая в первую очередь себя, попутно ты приносишь пользу обществу.
Идеологии ХХ века хотели сделать культуру послушной, вторичной, лишить ее права на собственную, непредсказуемую реакцию. Но получилось построить лишь странный постмодернистский мир, который оказался не надстройкой, а лишь покрывалом, с легкостью сметенным ураганом истории.
Отсюда и более широкий вывод Панарина: глобальный мир нельзя понимать как плавное распространение одной успешной модели на всех остальных. Он изначально асимметричен, построен на неравенстве сил и на искушении сильных навязать свое будущее слабым. Поэтому долгосрочный прогноз нельзя строить как механическое продолжение настоящего. Будущее открыто, нелинейно, чувствительно к реакциям униженных, вытесненных и тех, кто отказывается растворяться в чужом проекте. И в этом смысле культура оказывается не остатком прошлого, а важнейшим политическим ресурсом.
Либеральный универсализм наталкивается на свой предел. Он слишком долго исходил из того, что главные препятствия – это диктаторы, плохие институты, неудачные конституции и идеологические пережитки. Но выясняется, что под всем этим лежит куда более упрямый пласт – культура. Не в туристическом смысле кухни, костюмов и праздников, а в смысле глубинных представлений о законе, семье, вере, справедливости и допустимом насилии. Когда внешняя сила не понимает этого слоя, она начинает воевать не только с режимом, но и с самой тканью общества. А такие войны могут быть куда более затяжными и кровавыми, чем войны, обусловленные сугубо политическими причинами.
Кажется, главенство культуры стали понимать и политики. Отсюда консервативный поворот в США, который пока, к сожалению, выглядит скорее фарсом по вине неудачно выбранного лидера, больше подходящего на роль скомороха, чем морального авторитета. Это также понимают в России, хотя и у нас реализация оставляет желать лучшего, все больше превращаясь в бюрократическое раболепие перед историей нашей страны, реальное знание которой у большинства проповедников традиционных ценностей крайне поверхностно.
Мы все так долго пренебрегали диалогом культур, увлекшись идеологическими спорами ХХ века, что век XXI может принести куда большие бедствия. Взаимная ожесточенность Израиля и Ирана, двух обществ, где ни народ, ни элита не забыли свои духовные корни, показывает, что может стать со всеми нами, если мы продолжим игнорировать культурные различия в попытке построить глобальный мир на костылях недавно выдуманных институтов.
Алексей Вагин, ВЗГЛЯД