Как вышло, что обезглавливающий удар не обрушил систему, а лишь сплотил ее? И почему даже верные сторонники Трампа назвали эту войну предательством интересов Америки? Попробуем разобраться в том, в чем американскому президенту полагалось разобраться до начала кампании — или, как сказал бы Сунь-цзы, еще в палатке полководца.
Изображение сгенерировано ИИ | Столетие
Начало мая для Дональда Трампа — момент жесткого политического приземления. Истекли отведенные американским законодательством 60 дней, когда президент имеет право применять военную силу без прямой санкции Конгресса. Получить карт-бланш по Ирану ему практически невозможно.
Сколько ни повторяй Трамп, что «в военном плане Иран уже проиграл», в реальности исламская республика выиграла уже тем, что устояла, пусть и ценой больших потерь. Те, кого американская верхушка называла «варварами», кто десятилетиями жил в условиях жестких санкций, выдержали натиск военной машины, оснащенной сверхсовременным оружием, мощнейшей разведкой и передовыми системами ИИ, и не пожелали капитулировать.
Блицкриг, призванный стать демонстрацией силы, задохнулся. Все дело в том, что он был обречен с самого начала.
Еще две с половиной тысячи лет назад древнекитайский стратег Сунь-цзы дал нехитрый рецепт победы. В трактате «О военном искусстве» он писал: «Знай себя и знай противника — и в ста битвах победишь. Знай себя и не знай противника, и победа будет чередоваться с поражением. Не зная ни себя, ни его, будешь постоянно терпеть поражения». Последние два месяца говорят о том, что американское руководство допустило обе ошибки.
«Немного нечестно»
В середине марта, обсуждая с журналистами ответные действия Ирана, Трамп сказал: «Это немного нечестно. Ты побеждаешь в войне… Но у них нет никакого права делать то, что они делают». Глава Белого дома и звезда реалити-шоу уже приписал себе победу — как же смеет Иран продолжать сопротивляться, да еще и не так, как ожидал Дональд Трамп?! Звучит комично — но в чем главный системный просчет США?
Еще с первого президентского срока Трамп занял позицию всезнайки, напрочь отметая любые сообщения экспертов и даже разведслужб, если они не совпадают с его мнением. «Пусть возвращаются в школу и подучатся», — говорил он. Сказанное в соцсетях «не вырубишь топором». Заявил американский президент, что Иран тайно старается заполучить ядерное оружие — значит, так оно и есть. Не жалея грубых слов и насмешек, Трамп сформировал вокруг себя информационный пузырь, или, выражаясь по-английски, «эхо-камеру», где стал получать лишь подтверждение своих слов.
«Эта эхо-камера использовалась для того, чтобы обманом убедить вас: Иран представляет для США непосредственную угрозу, и бить нужно сейчас, это обеспечит быструю победу. Это была ложь», — писал Трампу ушедший в отставку директор Национального контртеррористического центра Джо Кент.
Впрочем, эхо-камера — логичное продолжение тенденции. Вдумчивая геополитическая аналитика в США, особенно в публичном поле, с окончания холодной войны оказалась в загоне. «Мейнстримные СМИ слышат только то, что хотят услышать, и следуют собственным информационным установкам», — еще в 2017 году отмечал Стивен Коэн, один из ведущих американских специалистов по России. Универсальные ярлыки выглядят привлекательнее критического анализа. Любым противникам на международной арене без тени сомнения присваивается определение «диктатура» — нюансы мало кого интересуют.
Шаблонности мышления способствовала и практика военных авантюр на Ближнем Востоке и в Латинской Америке. Чаще всего они действительно имели дело с персоналистскими системами, замкнутыми на фигуру лидера. Пока оставался лидер, продолжалось и сопротивление. Напротив, его устранение ставило точку — система оказывалась неспособна кристаллизоваться вокруг кого-то другого. На смену чаще всего приходил хаос, новые власти, как правило, оказывались для Вашингтона куда сговорчивее.
Возможно, Трампу вскружил голову январский успех в Венесуэле. Безупречно гладкая операция — точечное изъятие президента, после чего государственная власть даже не пошатнулась, но с готовностью стала фактическим вассалом США.
Как отмечали эксперты, такое трудно себе представить без предварительного сговора и пресловутого «осла, груженного золотом» (уж не он ли скрывается за трамповскими словами о «секретном оружии», парализовавшем работу ПВО и так далее?), но резонно предположить, что именно на такую обезглавливающую операцию США и делали ставку в конце февраля.
Вопреки ожиданиям, Иран оказался не диктатурой одного человека, а жизнестойкой республикой с работоспособным механизмом воспроизводства руководящих кадров.
Глава государства, аятолла Али Хаменеи, был убит в первый день войны, тогда же от американских и израильских ударов погибли многие представители высшего военного руководства. Но если Трамп рассчитывал таким образом развязать руки сторонникам диалога с Западом, эффект оказался обратным: на смену погибшим пришли новые и весьма решительные лидеры, готовые на радикальные шаги. Тегеран, еще год назад всячески избегавший эскалации, оказался готов на самые решительные ответные меры.
Все ли в США знали расклад сил в исламской республике? Многие ли в принципе отдавали себе отчет в том, что это такое?
Двойной контур
Иран — в чем-то уникальная страна. В 1979 году, когда в мире вовсю шла холодная война и залогом устойчивости казалось присоединение к западному (капиталистическому) или восточному (социалистическому) лагерю, постреволюционный Иран выбрал для себя политический ислам — идеологию, равно удаленную и от США, и от СССР. Необычный и как будто совершенно непрактичный выбор для того времени.
Как же устроена Исламская республика Иран? Попробуем разобраться в этом неджефферсоновском механизме сдержек и противовесов. Система кажется избыточной, даже громоздкой, но именно сложный «двойной контур» управления, похоже, спас ее от краха в критический момент.
Само название «исламская республика» подразумевает господство норм шариата (мусульманского права) во всех сферах жизни. Конституцией страны закреплен принцип «попечительства законоведа» (велаят‑е факих), согласно которому высшее руководство в стране осуществляется авторитетным представителем шиитского духовенства. Все три высших руководителя Ирана в истории носили почетное богословское звание «аятолла».
Высший руководитель (рахбар) — глава государства, избираемый пожизненно советом из 88 экспертов. Он формирует общую государственную политику, может издавать решения по различным духовно-правовым вопросам и выступает арбитром между ветвями власти. Помимо этого, он возглавляет вооруженные силы, назначает руководителей ключевых ведомств и военных структур, главу судебной власти, 6 из 12 членов Совета стражей конституции и глав государственного телерадиовещания. С 8 марта эту должность занимает Моджтаба Хаменеи, сын предыдущего рахбара.
Президент — глава правительства, фактически второе лицо в государстве. Он подотчетен высшему руководителю, возглавляет исполнительную ветвь власти, представляет кандидатуры министров на утверждение парламента, председательствует в Высшем совете национальной безопасности и Высшем совете культурной революции. Избирается всенародным голосованием на 4 года, максимум на два срока подряд, может быть как духовным, так и светским лицом. Действующий президент, Масуд Пезешкиан, не принадлежит к духовенству. С 1 по 8 марта он входил в состав Временного руководящего совета, исполняющего обязанности высшего руководителя до избрания Моджтабы Хаменеи.
Глава судебной власти — представитель духовенства, богослов-правовед. Он возглавляет Верховный суд, назначает судей и 6 из 12 членов Совета стражей конституции, предлагает кандидатуру министра юстиции. Назначается рахбаром на 5 лет, максимум 2 срока подряд. В настоящий момент этот пост занимает Голям Хоссейн Мохсени-Эджеи, которого называют консерватором и сторонником жесткого курса. С 1 по 8 марта он по должности также входил в состав Временного руководящего совета.
Парламент (меджлис, или Исламский консультативный совет) — 290 депутатов, всенародно избираемых на 4 года. При этом пять мест в парламенте закреплено за представителями признанных религиозных меньшинств: иудеями, зороастрийцами и христианами. Парламент принимает законы, ратифицирует договоры, проверяет кандидатов на должности министров и судей.
Действующий спикер парламента — Мохаммад-Багер Галибаф, выходец из КСИР и бывший мэр Тегерана, зарекомендовавший себя «прагматичным ястребом». Представляя Иран в непростом диалоге с США, он одновременно демонстрировал договороспособность и жесткость, заявляя, что страна «не будет вести переговоры под угрозой» и готова к затяжному конфликту. 23–24 апреля появились сообщения, что вышел из состава переговорной группы под давлением более радикально настроенных сил.
Помимо этого, в стране действуют следующие важные советы:
Совет целесообразности, назначаемый рахбаром, помогает в формировании общего политического курса и урегулирует спорные вопросы. Этот, казалось бы, чисто совещательный и арбитражный орган в первый день войны сработал как «предохранитель». Он стабилизировал ситуацию, утвердив Временный руководящий совет Ирана, и делегировал ему часть полномочий рахбара. А в условиях «информационного вакуума» и споров между представителями умеренного и радикального крыла выступил как закрытая площадка для достижения консенсуса.
Совет экспертов, состоящий из духовенства и всенародно избираемый на 6 лет. Фактически это надзорный орган, он избирает рахбара и может лишить его полномочий. После гибели аятоллы Али Хаменеи совет отреагировал молниеносно, не допустив вакуума власти. Кандидатура нового лидера страны была утверждена в кратчайшие сроки.
Совет стражей конституции состоит из 6 представителей духовенства и 6 светских специалистов в различных областях права. Первые назначаются напрямую рахбаром, вторые выдвигаются главой судебной власти и утверждаются парламентом. Совет выполняет контрольную функцию, проверяя новые законы на соответствие нормам конституции и шариата, а также ключевые политические кандидатуры, в том числе президента.
Член совета стражей конституции аятолла Алиреза Арафи стал третьим членом Временного руководящего совета, действовавшего до избрания нового рахбара.
Корпус стражей Исламской революции — элитное военно-политическое формирование, созданное еще в 1979 году из военизированных отрядов исламских ревкомов. Это как бы «параллельная армия» с высокой идеологической подготовкой, фанатично преданная рахбару и идеям Исламской революции. У КСИР есть собственные сухопутные, военно-морские и воздушно-космические силы, а также спецподразделения, в том числе работающие за рубежом. С 1 марта КСИР командует Ахмад Вахиди.
Во время войны резко возросла роль Высшего совета национальной безопасности — главного органа по разработке стратегии обороны и защиты национальных интересов, координирующего усилия всех сфер власти в борьбе с внутренними и внешними угрозами. Совет включает в себя глав трех ветвей власти, ключевых министров и военных руководителей. Весной 2026 года он фактически взял на себя оперативное управление страной.
После гибели Али Хаменеи сложился своеобразный «триумвират»: спикер Галибаф занялся стратегическими вопросами, бригадный генерал Вахиди — тактическим военным руководством, а президент Пезешкиан — повседневным гражданским управлением. Новый рахбар с момента избрания ни разу не появлялся на публике или в эфире, но, по сообщениям прессы, принимает активное участие в решении государственных вопросов.
Вопреки ожиданиям США, иранская государственная система выстояла. Но этим «незнание противника» не ограничилось. Иран продемонстрировал замечательную способность к ассиметричным действиям.
Истощая дорогостоящие американские и израильские системы ПВО налетами дешевых беспилотников, поражая критические узлы управления и связи на базах США в регионе и, конечно, блокируя Ормузский пролив.
Тегеран оказался готов бить по объектам на территории соседних арабских государств и препятствовать их нефтяному экспорту, потрясая тем самым основы сложившейся мировой экономики.
Отдельной неприятностью для США стал запуск иранских баллистических ракет по базе Диего-Гарсия в Индийском океане — дистанция порядка 4000 километров. Хотя ни одна из ракет базу не поразила, мир получил сигнал о том, что Иран отнюдь не побежден, а его технические возможности превосходят западные прогнозы. По словам брюссельского военного аналитика Элайджи Манье, «поле боя географически расширяется, и контролировать эскалацию — чего хотят американцы — становится гораздо труднее».
Не зная себя
Еще печальнее для Трампа оказалась ситуация с непониманием собственных сил. В информационном пространстве, где одно из главных качеств «сильного лидера» — уверенный контроль над положением, Трамп оказался беспомощен контролировать, что бы то ни было. Начиная с союзников по НАТО — тех, кого на протяжении многих лет считали не более чем послушными марионетками Вашингтона.
Откровенно неспровоцированная американо-израильская агрессия, подло начатая среди переговоров, вызвала такой шквал возмущения по всему мира, что европейские страны НАТО отказались принимать в этом участие. То есть внутри собственного, вассального блока США пришли де-факто к изоляции.
Американские запросы отклонили даже такие рьяно проамериканские правительства, как британское и польское. Не меньше проблем оказалось и с той страной, которая, напротив, активно педалирует тему «союзничества» и, собственно, втянула Трампа в этот конфликт: чуть перед Вашингтоном брезжило «окно возможностей» завершить войну и выйти на переговорный трек, как Израиль новыми ударами срывал деэскалацию. Союзник оказался неподконтролен. При этом на втором фронте этой войны, ливанском, ЦАХАЛ (или, как говорит Нетаньяху, «самая высокоморальная армия в мире») не гнушается самыми отвратительными действиями, такими как удары по гражданским объектам, уничтожение журналистов и медиков, массовое изгнание людей из собственных домов — всем тем, что однозначно квалифицируется как военные преступления и акты геноцида. Мир облетели и кадры глумления израильских солдат над христианскими святынями — что также неизбежно бьет по авторитету США. И они ничего не могут с этим поделать.
Незнание себя проявилось и в военной логистике. Региональные силы США, даже с учетом дополнительных ресурсов, были не готовы к интенсивности текущей операции. Всего за два месяца произошел критический перерасход боеприпасов.
Америке пришлось спешно перебрасывать свои вооружения из других стран, оголяя союзников, а восстановление арсеналов станет длительным и болезненным процессом — как финансово, так и политически. Теперь, понимая невозможность продолжения бомбардировок, Трамп планирует затяжную блокаду Ормузского пролива, что обещает усугубить проблемы мировой экономики и, в частности, экономики самих США.
Вообще внутренний фронт для Трампа оказался самый трудный. Эта война в США крайне непопулярна: согласно соцопросам, ее одобряют чуть более трети американцев, критика растет даже в Республиканской партии. Против Трампа ополчились те, на кого он опирался годами.
Лидеры правого мнения, такие как Такер Карлсон и Кэндис Оуэнс, открыто осуждают войну, называя ее предательством интересов Америки. Если бы был жив Чарли Кирк — один из самых влиятельных и ярких республиканских ораторов последних лет, — его голос наверняка пополнил бы этот хор критиков. Еще в прошлом году, комментируя стремление провести в Иране так называемую «смену режима», он называл это «патологическим безумием».
Раскол внутри электората MAGA и умелое использование повестки дня демократами, скорее всего, будет стоить республиканцам Конгресса, а самому Трампу — президентского кресла. Призывы отстранить его от руководства страной уже звучат на Капитолийском холме.
Битва, которой не было
Самым обидным для хозяина Белого дома должно стать то, что от авантюры его отговаривали практически все здравомыслящие эксперты. В итоге Америка понесла серьезный урон, а главное — «потеряла лицо», продемонстрировав слабость там, где планировала показать силу.
Иран выиграл уже тем, что устоял. Но есть и другой победитель, о чем наперебой пишут западные эксперты, — Китай. Пока Вашингтон сжигает ресурсы и репутацию на Ближнем Востоке, Пекин спокойно наблюдает за саморазрушением гегемона и консолидирует собственное влияние.
Даже в глобальном экономическом шторме КНР держится крепче: согласно расчетам, из-за последствий войны ее ВВП снизится всего на 20 базисных пунктов — против 40 у США.
Упомянутая китайская классика призывает побеждать не на поле боя, а в палатке полководца, но признает: лучшая победа — это победа в битве, которой не было. Китай победил именно так: без единого выстрела, просто не мешая противнику загнать себя в тупик. В «палатке» у Трампа, как и прежде, спутаны карты и царит незнание себя и других. Если что-то еще и держит ее от падения, так это раздутая грудь главного «стратега». Но воздух в легких может и кончиться.
Алексей Штрыков, Столетие