Смерть сенатора Линдси Грэма (внесен в России в перечень террористов и экстремистов) заставляет задуматься не столько о судьбе одного — как бы ни относиться к его бандерофилии — американского политика, сколько о более важном вопросе: насколько вообще внешняя политика США зависит от конкретных людей?
Фото: © AP Photo / Efrem Lukatsky
В российском общественном мнении и Рунете Линдси Грэм давно стал символом наиболее жесткой линии в отношении Москвы. Его заявления регулярно цитировали отечественные СМИ, а само имя превратилось в нарицательное обозначение американского «ястреба». Из-за этого многие поспешат сделать вывод: ушел один из главных сторонников Киева — значит, поддержка Украины ослабнет. Однако в реальности все одновременно и проще, и сложнее.
Было бы ошибкой считать, что именно Линдси Грэм определял курс Вашингтона. Внешняя политика США формируется сложной системой институтов, интересов и центров влияния. Военно-промышленный комплекс, разведывательное сообщество, Госдепартамент, Белый дом, конгресс, а также партийные аппараты республиканцев и демократов — все они сохранят свои позиции независимо от того, кто займет место сенатора от Южной Каролины.
Но было бы не меньшей ошибкой утверждать, что ничего не произошло. Политика никогда не бывает полностью безличной, и любая государственная машина работает через конкретных людей, обладающих авторитетом, связями и способностью убеждать. Именно такие политики превращают абстрактные государственные интересы в реальные решения. Линдси Грэм был одним из них.
Он принадлежал к поколению американских политиков, сформировавшихся еще в эпоху холодной войны, для которых активное вмешательство США в мировые дела было не просто инструментом, а чуть ли не «нравственным долгом» Америки. Именно поэтому Грэм столь последовательно поддерживал киевский режим, столь часто приезжал на Украину и столь активно убеждал своих коллег продолжать помощь.
Его влияние заключалось не только в голосовании в сенате. Он выполнял куда более важную функцию — постоянно удерживал украинскую тему в центре американской политической дискуссии, умея превращать чужую проблему в проблему внутренней политики США. А это удается далеко не каждому.
Среди республиканцев проукраинское лобби, безусловно, сохранится, но его наиболее активная и публичная часть почти наверняка станет слабее. Линдси Грэм был не просто сторонником помощи Киеву — он был одним из немногих политиков, готовых постоянно убеждать в необходимости новых ассигнований даже скептически настроенных однопартийцев. Заменить подобную фигуру непросто. Тем более что внутри Республиканской партии постепенно усиливаются позиции политиков, считающих главным приоритетом внутренние проблемы США и требующих более жесткого контроля за любыми внешними расходами. Поэтому уход Грэма, скорее всего, не изменит курс республиканцев одномоментно, но ускорит уже начавшийся процесс постепенного снижения эмоциональной и политической вовлеченности партии в украинскую повестку; Грэм не был причиной процесса, но его смерть может разогнать уже существующую тенденцию.
Поэтому главная потеря Киева — не один голос в сенате, а исчезновение одного из самых опытных политических посредников между украинским руководством и американским истеблишментом.
Есть и другое обстоятельство, которое значительно важнее судьбы любого отдельно взятого политика. Я не первый год утверждаю, что украинский конфликт завершится не столько военной победой одной из сторон, сколько исчерпанием финансовых возможностей Киева — проще говоря, банкротством Украины. Наивно полагать, что европейцы и американцы будут финансировать администрацию Зеленского вечно. Любая современная крупномасштабная война — это не только оружие, но прежде всего экономика: армии воюют бюджетами не меньше, чем техникой.
В отличие от военной риторики, бюджет живет по собственным законам: автоматического механизма бессрочного финансирования не существует. Помощь Украине приходится заново обосновывать каждый год через сложные парламентские процедуры, голосования обеих палат конгресса и неизбежную политическую борьбу. Ни американская, ни европейская системы не рассчитаны на вечное содержание государства, которое не способно самостоятельно покрывать свои базовые расходы.
И чем дольше продолжается конфликт, тем сложнее объяснять обществу и финансовым инспекторам необходимость новых расходов. Именно поэтому главной проблемой Киева становится не смена отдельных союзников, а постепенное снижение политической готовности западных элит нести все возрастающие издержки.
В этом смысле уход Линдси Грэма символичен. Он был одним из тех американских политиков, кто умел превращать поддержку Украины в «моральный и политический императив». Людей с подобной убежденностью — оставим пока вопрос о ее искренности или финансовой мотивации — становится все меньше, тогда как прагматиков, задающих простой вопрос: «Сколько это будет стоить?», — все больше.
Это вовсе не означает добровольного отказа правящих классов Америки от глобальной роли. Но это означает изменение политической психологии элиты. Украина постепенно перестает быть для значительной части американского истеблишмента символом борьбы за мировой порядок. Она все чаще рассматривается как один из многих внешнеполитических сюжетов, конкурирующий за внимание с Тайванем, Ближним Востоком, внутренними бюджетными проблемами и растущим соперничеством с Китаем.
Бюджет — это ведь ежегодный плебисцит доверия внешнеполитической стратегии, а любая война рано или поздно становится вопросом не только военной, но и бюджетной устойчивости. И если генералы выигрывают сражения, то министры финансов решают, сколько еще этих сражений государство способно оплатить.
Именно поэтому смерть Линдси Грэма имеет скорее символическое, чем институциональное значение. Конечно, она вряд ли отменит помощь Украине завтра и не изменит автоматически американскую внешнюю политику. Но стало еще на одного человека меньше среди тех, для кого поддержка Киева была частью собственной политической биографии, а не просто исполнением служебных обязанностей. Иногда такие изменения становятся заметны не сразу. Лишь спустя годы выясняется, что вместе с уходом одного человека или группы людей закончилась целая политическая эпоха.
Государства редко меняют свою политику из-за смерти одного. Но они почти всегда меняют ее тогда, когда уходит поколение людей, для которых их политика была делом личной убежденности или — тем более — личной выгоды. Похоже, именно такой процесс сегодня начинается в Вашингтоне.
Саид Гафуров, газета «Известия»